Державин Гавриил Романович

 
Главная > О творчестве > Русскую пляску

О Державине. П.А. Вяземский. Страница 1

1 - 2 - 3

Угасло одно из светил поэзии нашей, лучезарнейшее светило ее! Державина нет! Смерть похитила в нем у муз почтенного их Нестора, у отечества — мужа знаменитого, прешедшего со славою и пользою поприще долгой жизни, у ближних и друзей — добродушного старца, украшенного семейственными добродетелями. Пускай другие следуют за ним на пути гражданской службы, застают его простым рядовым на часах в день восшествия на престол Екатерины II и потом с удивлением увидят его любимцем, статс-секретарем и певцом Екатерины Великой: мы кинем взгляд на его поприще литературное.

Утратою великих людей, сею горестною ценою покупается прискорбное право говорить о них свободно. С одной стороны, недоброжелательство не упрекнет критика лестию; с другой, — страх оскорбить раздражительное самолюбие не увлечет его за границу надлежащих похвал.

Державин, как другой Ломоносов, создал сам себя. Судьба не уравняла пути, по которому он должен был достигнуть до первых степеней государственного человека и вершины славы пиитической. — Первые порывы пиитического таланта ознаменовались в гвардейском сержанте. После того оды, написанные при горе Читалагае и напечатанные в 1777 году1, из которых многие переправленные явились после в свет под другими названиями, показали малому тогда числу любителей поэзии достойного наследника лиры Ломоносова, а прозорливому взгляду просвещенных судей — и будущего победителя сего творца и образователя русской поэзии.

Светильник наук в первые годы его молодости не озарял перед ним мира, в котором тогда единственным вождем и истолкователем его таинств был ему вдохновенный гений его, душа пылкая и ум прозорливый и наблюдательный. Первыми его учителями в стихотворстве были, кажется, Ломоносов и Петров. У первого он научился звучности языка пиитического и живописи поэзии; у другого похитил он тайну заключать живую или глубокую мысль в живом и резком стихе — тайну, совершенно неизвестную Ломоносову.

В скором времени Державин сравнился с наставниками и, конечно, превзошел Петрова. Не долго, однако же, следовал он по дороге, проложенной его предшественниками. Своенравный гений его, испытавший богатство и свойство языка почти нового, пробил себе путь особенный, на котором не было ему вожатого и не будет достойного последователя. Без сомнения, если многие из од Державина могут разделиться на определенные роды: Пиндарический, Горациянский, Анакреонтический2, то многие по всей справедливости должны назваться Державинскими. И строгий законодатель вкуса и правил не усомнится прибавить новую статью к своей пиитике. Какая словесность древних или новейших народов могла служить ему образцом для од: "Фелица", "Изображение Фелицы", "Видение Мурзы", "Осень во время осады Очакова", "Счастие", "На походы в Персию", "Вельможа" и пр.? Не говорю уже об оде "На смерть Мещерского" или "К первому соседу", где, конечно, наш поэт, следуя Горацию, одел глубокие истины и философию прелестию поэзии, но кисть и краски занял он не у римского поэта. Не говорю уже о "Водопаде", где все дышит дикою и ужасною красотою, где поэзия победила живопись, но где, к сожалению, не видно единства в расположении и приметно, что поэт (как точно, говорят, и было) составил свою поэму в разные времена и из разных частей. Пьесы вышеназванные и некоторые другие можно назвать рудниками поэзии, сокровищем опасным, до которого на свою гибель дотронется рука легкомысленного последователя. Из всех поэтов, известных в ученом мире, может быть, Державин более всех отличился оригинальностию, и потому род его должен остаться неприкосновенным. Природа образовала его гений в особенном сосуде — и бросила сосуд. Державину подражать не можно, то есть Державину в красотах его. Подражатели его заимствуют одни пороки, но ни одной красоты, ни одной мысли, ни одного счастливого выражения из могущественной и упрямой руки гения не исторгнут. Но если Державин, как создатель рода, до него неизвестного, сорвал вечнозеленую пальму поэзии, то и по творческим подражаниям он может занять место наряду с величайшими поэтами. Сомневаюсь, чтоб Анакреон превзошел нашего певца в прелести и простоте стихотворений, освященных его именем; разве, может быть, по достоинству слога, о котором одни современники его могли судить безошибочно, но, конечно, не по прелести живописи, затейливой игривости и свежести воображения. Я забываю Анакреона, читая "Хариты", "Русскую пляску"; вижу перед собою Державина, сего единственного певца, возлелеявшего среди печальных снегов Севера огненные розы поэзии, — розы, соперницы цветов, некогда благоухавших под счастливым небом Аттики. В самом подражании его нет ничего рабского, заимственного. Читая Державина и Анакреона, вы скажете, конечно: их души были сродны. Державин при дворе роскошного Иппарха говорил бы языком мудреца Феоского3; если б Анакреон родился на берегах Невы, то употребил бы все краски Державина для составления сих малых, но бесценных картин, дышащих сладострастием и негою. Гораций, перенесенный судьбою из влажного Тибура или от роскошных вод Байи, Гораций, желая поразить мыслию о смерти кипящее радостию и всегда легковерное в счастии сердце, не сказал ли бы, как наш поэт:

Где стол был яств, там гроб стоит,
Где пиршеств раздавались клики,
Надгробные там воют лики,
И бледна смерть на всех глядит...4

И счастливец содрогнулся бы при сих словах, подобно как от тех стихов, в которых Гораций напоминает роскошному римлянину, что из всех растений, украшающих его сад, последует за ним один печальный кипарис в печальную обитель теней5.

В течение трех царствований раздавались песни Державина. Но блестящий век Екатерины, сей пиитический век славы России (которого Державин, казалось, был посреди нас живым и красноречивым памятником), был лучшею эпохою и его славы. Он застал его в полном цвете мужества и силы. Настоящие дни, обильные грозными бурями и величайшими подвигами народного мужества, были свидетелями заката его гения, удрученного летами. Но подвиги сынов Суворова часто пробуждали от сна его песнопевца и извлекали из лиры, уже охладевшей, звуки, достойные минувших дней. Две или три из пиес, написанных Державиным в последние три года, можно назвать прощальною песнию умирающего лебедя.


1Вяземский имеет в виду сборник "Оды, переведенные и сочиненные при горе Читалагае" (1776). В этот сборник, в частности, входила "Ода на знатность", которая впоследствии была включена Державиным в его знаменитую оду "Вельможа".
2Классификация Вяземского основана на характерных особенностях поэзии античных авторов: древнегреческий поэт Пиндар писал торжественную хоровую лирику (гимны, оды, дифирамбы и т. д.). Древнеримский поэт Гораций был автором сатир ("бесед"), медитативной лирики и посланий, в которых рассуждения философского характера сочетались с показом личности автора в разнообразных жизненных ситуациях. Древнегреческий лирик Анакреонт воспевал жизнелюбие, беспечность, любовь и вино. От поздней античности сохранился сборник подражаний Анакреонту ("Anacreontea"), который во многом являлся образцом для русских поэтов и служил источником переводов и подражаний.
3...при дворе роскошного Иппарха... мудреца Феоского...— Анакреонт, уроженец малоазийского города Теоса, жил одно время в Афинах при дноре тирана Гиппарха.
4Стихи из оды "На смерть князя Мещерского" (1779).
5Имеются в виду следующие строки оды Горация ("Оды", кн. 11, 14):

Оставим землю, дом наш, любезную
Жену; из сада, нами взращенного,
Один лишь кипарис немилый
Нас не покинет, владык недолгих.
(Гораций. Оды. М., 1935, с. 78; перевод И. И. Шатерникова)

Кипарис (греч. миф) — прекрасный юноша, который, нечаянно убив любимого оленя, впал в глубокую тоску; Аполлон из сострадания превратил его в дерево — кипарис, который стал символом печали; кипарисы было принято сажать на кладбище.

1 - 2 - 3


Портрет Г.Р. Державина (В.Л. Боровиковский, 1811 г.)

Портрет Г.Р. Державина (В.Л. Боровиковский)

Петрозаводск




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Державин. Сайт поэта.