Державин Гавриил Романович

 

Андрей Зорин. Вступительная статья. Страница 3

1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9

Как бы то ни было, прервав работу над "Павлом I", Ходасевич уже больше не возвращается к чисто историческим изысканиям. Между тем история литературы привлекала его все больше. Особенно напряженный характер приняли филологические труды Ходасевича в первые послереволюционные годы. 3 октября 1920 года, готовясь к переезду из Москвы в Петроград, Ходасевич пишет П. Е. Щеголеву, что давно мечтал о максимально академической и трудоемкой историко-литературной работе1. 23 ноября того же года, уже в Петрограде, он приводит список исследований, которые им "вполне или отчасти подготовлены, но не могли быть напечатаны по условиям переживаемого момента":

  1. Барон А. А. Дельвиг. Биография с подробной канвой и примечания к стихам и письмам.
  2. О некоторых автореминисценциях Пушкина. Статья.
  3. О "Каменном госте". Статья.
  4. Фрагменты о Лермонтове. Статья.
  5. О датировке пушкинского письма к Н. В. Путяте (В связи с неопубликованным автографом "Наперсника".). Заметка.
  6. Популярная биография Пушкина. (Разм. от 4-5 листов)"2.

Трудно сказать, какие пункты этого перечня представляли действительно осуществленные работы, а какие — своего рода заявки. Статья о пушкинских автореминисценциях, безусловно, составила основу "Поэтического хозяйства Пушкина". Над биографией Дельвига Ходасевич работал в 1918 году, как свидетельствует его письмо от 8 октября к его тогдашней жене Анне Ивановне (ЦГАЛИ, ф. 537, оп. 1, ед. хр. 48, л. 9)3. В 1921 году для первого и последнего номера "Литературной газеты", тираж которого был конфискован по распоряжению Г. Зиновьева, он написал статью о "Литературной газете" Дельвига-Пушкина. Однако все эти работы утрачены и их единственным следом остается поздняя и не слишком удачная заметка к столетию смерти поэта в "Возрождении" (1937, 27 января). Что же касается популярной биографии Пушкина, то, очевидно, она существовала только в проекте. 6 октября 1921 года Ходасевич сообщал Анне Ивановне, что "Гершензон от Сабашникова" (ед. хр. 48, л. 46) заказал ему такую книгу, но очень скоро он начал готовиться к отъезду за границу и едва ли успел приступить к этой работе. 26 января он еще собирался "сдать рукопись к 1 июля", но уже 18 мая просил жену быть "осторожной с деньгами", которые он "тащит с Сабашникова, хотя знает, что никакого Пушкина не видать ему" (ед. хр. 48, л. 7 об., 21). Еще в одной автобиблиографии (ед. хр. 34, л. 1) Ходасевич указывает, что им были подготовлены к печати "Полное собрание стихотворений" Веневитинова и "Избранные стихотворения" Ростопчиной, но судьба этих изданий также неизвестна. В целом характер историко-литературных интересов Ходасевича вырисовывается из этих списков с полной определенностью — все они так или иначе сгруппированы вокруг Пушкина.

Сказать, что личность и творчество Пушкина занимали в душе Ходасевича особое место, значило бы сформулировать самоочевидную банальность, априорно вытекающую из того обстоятельства, что Ходасевич был русским поэтом. Однако его отношение к Пушкину имело свой специфический оттенок — в пушкинских строках он искал не только образцы художественного совершенства, не только точку отсчета для собственного нравственного и профессионального самоопределения, но и духовную отчизну.

Сын поляка и крещеной еврейки, католик по религиозному воспитанию, Ходасевич обретал чувство родины через российскую словесность, идеальным воплощением которой был, естественно, Пушкин. И даже столь много значивший в личной мифологии Ходасевича образ его кормилицы, тульской крестьянки Елены Кузиной ("Не матерью, но тульскою крестьянкой"), напитавшей его молоком и песнями отечества, явно строился в его сознании по аналогии с Ариной Родионовной.

"Я родился в Москве. Я дыма
Над польской кровлей не видал,
И ладанки с землей родимой
Мне мой отец не завещал.
России — пасынок, а Польше —
Не знаю сам, кто Польше я.
Но: восемь томиков, не больше, —
И в них вся родина моя (...)
А я с собой свою Россию
В дорожном уношу мешке", -

писал Ходасевич в первый год эмиграции. Восемь томов ефремовского Пушкина составляли едва ли не единственную ценность его нищего скарба.

Понятно, что потрясения революции, принявшие в сознании Ходасевича своего рода эсхатологическую окраску, должны были побудить его к еще более активному поиску корней в золотом веке русской литературы. Выступая в 1921 году вместе с Блоком, читавшим свою знаменитую "пушкинскую речь", на посвященных Пушкину вечерах в Петрограде, Ходасевич призвал людей уходящей культуры "аукаться <...>, перекликаться" именем Пушкина "в надвигающемся мраке". Все, что имело отношение к Пушкину, обретало в этих условиях особую ценность. Но по внутреннему чутью, по поэтическому слуху Ходасевича ближе всего, ближе современников и потомков, друзей и родных, к Пушкину стоял Державин.

Державин интересовал Ходасевича на протяжении всей жизни. В анкете 1915 года Ходасевич "из писателей, оказавших на него наибольшее влияние" назвал, "прежде всего, Пушкина и Державина" (ед. хр. 169, л. 1). А в 1939 году в некрологе Ходасевичу Н. Берберова писала: "Он сам вел свою генеалогию от прозаизмов Державина, от некоторых наиболее "жестких" стихов Тютчева, через "очень страшные" стихи Случевского о старухе и балалайке и "стариковскую интонацию" Анненского"4. В этом литературном генеалогическом древе, вычерченном со слов Ходасевича близким к нему человеком, Пушкина нет (это как бы само собой разумелось5), но место Державина как основателя рода неизменно и несомненно.

Заслуга нового прочтения и нового открытия Державина всецело принадлежит "серебряному веку". Читатели второй половины XIX столетия относились к его творчеству как к давно устаревшему преданию миновавших лет, имеющему в лучшем случае исторический интерес. На фоне всеобщего равнодушия заброшенным памятником высилось девятитомное собрание сочинений Державина, предпринятое академиком Гротом в обстановке снисходительного безразличия одной части публики и брезгливого ожесточения другой.

Стоит отметить, что переоценка репутации Державина началась в ближайшем окружении Ходасевича. Авторами первых статей, рассматривавших державинскую поэзию не как музейную реликвию, а как живое художественное явление были его приятель и многолетний корреспондент Борис Садовской и Борис Грифцов, с которым Ходасевич в 1911 году совершил путешествие по Италии. При этом оба они, хотя и совершенно по-разному, соотносили Державина с Пушкиным — если Садовскому Державин был дорог как предощущение Пушкина, которому "предстояло очистить алмаз русского стиха от державинской коры", то Грифцов подчеркивал необходимость "гораздо настойчивей и вне всякой связи с Пушкиным выяснить поэтический гений Державина, единственного достойного поэта-соперника Пушкину"6.


1Фрагмент из этого письма приведен в английском переводе: Beathea D. Vladislav Khodasevich. His Life and Art. New Jersey, Princeton 1983. P. 128.
2Вопр. лит. 1987. N 9. С. 228-229.
3В дальнейшем ссылки на фонд Ходасевича (ЦГАЛИ, ф. 537, оп. 1) даются без указаний архива, номеров фонда и описи.
4Соврем, зап. 1939. N 69. С. 260.
5В том же номере журнала Набоков назвал Ходасевича "литературным потомком Пушкина по тютчевской линии" (с. 262).
6Рус. мысль. 1912. N 3. Отд. II. С. 88.

1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9



Памятник Г.Р. Державину в Казани

Ключ цифирного письма

«250-летие со дня рождения Г.Р. Державина»




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Державин. Сайт поэта.