Державин Гавриил Романович

 
Главная > Критика > Пушкин и Державин > "Современника" Пушкин

Макогоненко М. Г.: Пушкин и Державин. Страница 4

 1 - 2 - 3 - 4

Но пробивать тропу в неведомый мир новой поэзии нелегко. Печать ограниченности лежит на стихах Державина. Быт у него не переходит в бытие — он соседствует с поэтом, окружает его. Здесь указана возможность нового решения темы, но возможность не перешла в действительность. И все же "Жизнь Званская" и "Осень" — звенья одной цепи. Эпиграфом избран стих, с наибольшей изобразительной силой передающий возвышенное состояние духа поэта как обыкновенное проявление творческого дара державинской индивидуальности:

Но нет как праздника, и в будни я один,
На возвышении сидя столпов перильных,
При гуслях под вечер, челом моих седин
Склонясь, ношусь в мечтах умильных;
Чего в мой дремлющий тогда не входит ум?

Подхватывая державинскую мелодию, Пушкин пишет:

Но гаснет краткий день, и в камельке забытом
Огонь опять горит — то яркий свет лиет,
То тлеет медленно, — а я пред ним читаю,
Иль думы долгие в душе моей питаю.

Так Пушкин не декларациями, а самим творчеством проявляет живую связь с предшествующей традицией.

В 1836 г. для "Современника" Пушкин готовил статью "Путешествие В. Л. Пушкина в Париж и Лондон" о шутливом стихотворении И. И. Дмитриева, которое он высоко ценил. Статья, к сожалению, не закончена. Но в ее первой части сжато и конспективно изложена дорогая Пушкину мысль об искренности поэта как условии рождения истинной поэзии действительной жизни. Вот что писал Пушкин: "Для тех, которые любят Катулла, Грессета и Вольтера, для тех, которые любят поэзию не только в ее лирических порывах или в унылом вдохновении элегии, не только в обширных созданиях драмы и эпопеи, но и в игривости шутки, и в забавах ума, вдохновенных ясной веселостью, искренность драгоценна в поэте. Нам приятно видеть поэта во всех состояниях, изменениях его живой и творческой души: и в печали, и в радости, и в парениях восторга, и в отдохновении чувств — и в ювенальном негодовании, и в маленькой досаде на скучного соседа...".1

Вряд ли можно сомневаться, что в образе поэта, творчество которого запечатлело его живую душу "во всех состояниях" и "изменениях": и в печали, и в радости, в парениях восторга и в досаде на соседа, поэта, девизом которого была искренность, столь драгоценная в истинном художнике, — Пушкин изобразил Державина. Пушкинское понимание искренности поэта, его представление о том, как этому требованию отвечал Державин, краткое, но точное определение особенностей таланта дорогого его сердцу поэта — все это должно стать предметом специального и тщательного исследования.

В 30-е годы Пушкин по-прежнему считал, что "гений", "кумир" Державина еще не оценен по справедливости критикой. Но теперь он уже не упрекал критику, а, встав на позиции историзма, сам принялся за труд установления преемственности с теми писателями, которых считал своими предшественниками. Это он делал как историк литературы, поэтому он писал статьи о Крылове, Фонвизине, Радищеве, Дмитриеве, в критических статьях мотивировал свою эстетическую позицию ссылками на опыт и авторитет Державина и других писателей. В 1834 г. он задумал написать статью об основных этапах развития русской литературы XVIII — начала XIX в. Статью эту Пушкин не успел написать, но оставшийся план заслуживает самого тщательного изучения.

К 1836 г. Пушкин уже отчетливо определил свое отношение к предшественникам и прежде всего к Державину, к русской традиции победившего направления "поэзии действительности", выработал программу подлинно исторической оценки и переоценки наследия крупных писателей XVIII и начала XIX в. Представление об этой программе, поскольку Пушкин не успел реализовать своего замысла, дает статья Н. В. Гоголя "О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году", напечатанная в первом томе "Современника" за 1836 г. Известно, что статья эта писалась с одобрения Пушкина, что он читал ее до сдачи в набор, что Гоголь вносил поправки, которые делал редактор, любимый писатель и учитель. Именно поэтому, напечатанная без подписи, она справедливо всеми расценивалась как программа пушкинского журнала.

В статье был поставлен вопрос о необходимости объективно оценивать не только историческое значение наследия талантливых писателей прошлого, но и определять их роль в развитии современной литературы: "Вышли новыми изданиями Державин, Карамзин, гласно требовавшие своего определения и настоящей верной оценки так, как и все прочие старые писатели наши, ибо в литературном мире нет смерти, и мертвецы также вмешиваются в дела наши и действуют вместе с нами, как и живые. Они требовали возвращения того, что действительно им следует; они требовали уничтожения неправого обвинения, неправого определения, бессмысленно повторенного в продолжении нескольких лет и повторяемого доныне".2

Упрекая критику, Гоголь писал: "Никогда почти не стоят на журнальных страницах имена Державина, Ломоносова, Фонвизина, Богдановича, Батюшкова. Ничего о влиянии их, еще остающемся, еще заметном. Никогда они даже не брались в сравнение с нынешнею эпохою, так что наша эпоха кажется как будто отрублена от своего корня, как будто у нас вовсе нет начала, как будто история прошедшего для нас не существует".3Намеченная Гоголем программа историко-литературного изучения и решения проблемы преемственности вырастала из обобщения реальной практики Пушкина, всем своим творчеством постоянно подчеркивавшего, что у новой литературы есть "начало" и "корни".

Установление традиций бурно развивающегося в 30-е годы реализма остро осознавалось не только самими "поэтами действительности", Пушкиным и Гоголем, но и критиками. В статье 1835 г. "О русской повести и повестях г. Гоголя" Белинский связывает творчество Гоголя и с Пушкиным, и, шире, — с европейской традицией, с тем направлением, которое он устойчиво будет называть "новейшим искусством". Выясняя исторические и общественные условия, которые определили рождение нового идеала человека как личности, нового понимания действительности и новых задач литературы — открывать и воссоздавать поэзию самой жизни, Белинский обратился к эпохе Возрождения. Именно эта эпоха, по его убеждению, и была колыбелью "новейшего искусства". Творчество Шекспира, по Белинскому, стоит в начале литературного движения, утвердившегося позже как "поэзия действительности": "Он был яркою зарею, торжественным расцветом эры нового, истинного искусства".

Рассматривая исторические условия формирования "нового искусства", Белинский не отделяет западную литературу от русской. Для него очевидна общность художественного метода Шекспира и Пушкина, общность путей рождения нового понимания человека и действительности. Поэтому русская поэзия действительности не вырастала у него из романтизма. Она оказалась порожденной ходом общественного, социального и исторического развития. К русскому же направлению "поэзии действительности" относились не только Пушкин и Гоголь, но и Крылов, Грибоедов, лучшие, исполненные оригинальности стихотворения Державина.

Изучение темы "Пушкин и Державин" помогает понять, что живая жизнь литературы богаче и содержательнее сложившейся историко-литературной схемы. Это изучение восстанавливает не только подлинную картину сложных живых, глубоко индивидуальных связей Пушкина с художественным опытом Державина, но и открывает нам контуры его историко-литературной концепции. Пройдя через романтизм, учитывая его художественные достижения, осваивая его богатства, Пушкин в то же время, как видим, подчеркивает, что у "поэзии действительности" иные корни, что она не рождалась в недрах романтизма. Тем самым изучение проблемы преемственности и, в частности, проблемы отношения Пушкина к Державину должно помочь нашей науке в ее спорах о начале реалистического искусства в России.


1А. С. Пушкин, Полное собрание сочинений, т. VII, стр. 435.
2Н. В. Гоголь, Полное собрание сочинений, т. VIII, стр. 172.
3Там же, стр. 174.

1 - 2 - 3 - 4


Портрет Г.Р. Державина

Башня Сююмбике - исторический символ Казани

Г.Р. Державин (Л. Ройтер)




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Державин. Сайт поэта.