Державин Гавриил Романович

 
Главная > Критика > Начало Державиноведения в России > Простосердечная искренность

Курилов A. С.: Начало Державиноведения в России. Страница 4

1 - 2 - 3 - 4

«Министр, Поэт, доброй человек, Патриот

(Достопамятность в моей жизни)

Sans la froide indifference,

Sans la fiere resistance,

Tous les coeurs ferocent contens.

J. — J. Rousseau1.

«Где живет H. H.? — спросил я Инвалида, который, стоя на часах подле своей будки, попевал веселую песенку. — «Неужели не знаете, ваше Благородие?» — сказал он с усмешкою. — «Право нет; я приезжий». — «Ступайте прямо, и там по левой руке увидите большой дом». — «Благодарствую», — сказал я и отправился. — Пришел, взошел на лестницу; швейцар, не дожидаясь моего вопроса, говорил: «Извольте идти прямо». — Это редкость! думал я; как это возможно! здесь даже не спрашивают за чем? к кому? с каким видом? с каким намерением? Редкость! повторяю, которая, не знаю, где еще может случиться?

Идучи все прямо, я прямо вошел в комнату. Мне отворили дверь также без малейших распросов, и я уже находился в приемной ревностного служителя Фемиды, у Вельможи, Философа, доброго человека, прекраснейшего Поэта! Вот достоинства, на которые не всякий имеет право; и только к подобным людям можно ходить прямо!...

Приемная комната была уже наполнена разными лицами; удовольствие было изображено на каждом! — Простосердечная искренность отличала Министра-Патриота от обыкновенных Министров. Он разговаривал, когда я вошел к нему, и не заметил меня; но как скоро окончал разговор свой, я поклонился ему и передал рекомендательные письма. — «Мы с вами давно знакомы», — сказал он мне ласково и приветливо; прочел письма и расспрашивал меня о многом и все с такою любезностию, с такою приятностию, с какими, я не знаю, кто бы мог говорить. — Я едва мог отвечать ему и хотел бы лучше всегда слушать его: какое-то непостижимое удовольствие разливалось в сердце моем, в душе моей и, казалось, всё говорило мне: «Радуйся! ты теперь подле доброго человека! подле доброго Патриота-Вельможи!» — В самом деле, какое удовольствие может равняться с тем удовольствием, которое доставляет нам время, разделяемое с редким, всегда милым, везде любезным нам человеком! — Вот тот великий щастливец, думал я, о котором сказал некогда наш Мориц-Карамзин2: «Он по природному чувству своему не может не любить, не делать добра: дружба есть потребность жизни его!»

Никто из посетителей не был обойден приветливостью доброго Вельможи; — блеск и грубость здесь совсем неизвестны; он так же говорит, так же поступает, как пишет, как чувствует, думает.

Его желанья — скромно жить,

Не с завистью, с сердечным миром;

А злату не бывать души его кумиром!

Хороший человек прекрасен во всех эпохах жизни своей! Он одинаков и в блеске щастия и в смиренной хижине, везде, везде — и этот человек, есть человек истинный! Блажен тот Монарх, Который окружает себя подобными Вельможами; щастлив тот народ, который имеет ходатаем своим подобного Гражданина.


Потребно ли здесь больше слов

Для тех, которых восхищает

Честь, правда и язык богов?

«Вы все еще продолжаете делать свои наблюдения?»3— спросил Министр-Поэт. — «Боже мой! — отвечал я, — мое самолюбие весьма ограниченно; могу ли во всяком случае полагаться на точность или справедливость неопытных мнений моих? я ничто в огромной массе всего! и почему знать, кто может согласиться со мною в чем-нибудь?...» — Он рассмеялся. — Ах! если б я имел перо Тацита, я бы изобразил теперь добродетель в полном блеске ея, во всем ея величии, — так думал я; если бы я обладал магическою кистию Рафаэля, то вот предмет для несравненной, прекраснейшей Физиономии! — Говорю о моем Герое:

Не потрясая мира громом,

Себя к бессмертным приобщил!

В двенадцатом часу мы расстались с сим редким человеком и все были преисполнены несравненного удовольствия! — Этот день был одним из благополучнейших дней в жизни моей; он мне доставил первое знакомство и первое свидание с человеком, которого всегда почитал душевно!

Здесь я буду часто, думал я, оставляя дом гостеприимного, доброго Вельможи, здесь, везде и всегда стану восхищаться им! — Но что думают и чувствуют, когда оставляют гордость и тщеславие?

N. N.

С Севера на Юг.

1810 Июля 10 дня»4

День, что выбрал Шаликов для посещения Званки, пришелся на время «открытых дверей», когда там принимали гостей по случаю дня рождения Державина — 3 июля, и приближавшихся его именин — 13 июля (Собор Архангела Гавриила)5.

Шаликову повезло. В обычные дни супруга Державина — Дарья Алексеевна, не очень-то жаловала гостей, тем более незванных. Но в период с 3 по 13 июля двери дома были открыты для всех — и званных, и незванных, любого, кто хотел засвидетельствовать свое почтение имениннику. Отсюда удивившие Шаликова доброжелательность, с какой уже на входе в усадьбу встречали посетителей, открытость («... как это возможно! здесь даже не спрашивают за чем? к кому? с каким видом? с каким намерением?»), предупредительность («... швейцар, не дожидаясь моего вопроса, говорил: "Извольте идти прямо"...») и подчеркнуто-безграничное доверие каждому входящему в дом («... отворили дверь также без малейших распросов...»).

Державин, с которым Шаликов до того не встречался, и о ком имел представление только как о «ревностном служителе Фемиды, Вельможе, Философе, прекраснейшем Поэте» при личной встрече буквально потряс и очаровал его как человек своей простотой, добротой, искренностью, радушием, обходительностью, приветливостью, любезностью, ласковым обращением, гостеприимством, да к тому же еще и неподдельным интересом к его, Шаликова, творчеству. И в этом отношении «достопамятные» заметки Шаликова — достаточно известного и наблюдательного современника поэта, — запечатлевшие и сохранившие для потомков черты и образ такого Державина, поистине бесценны.


1Не холодное равнодушие,
Не гордыня
Жестокие сердца смиряет.
— Ж. Руссо
2Мориц Карл Филипп (1757-1793) — немецкий писатель, автор популярного в свое время «психологического романа» «Антон Райзер» (1785-1790) и «Путешествия немца по Англии в 1782 году» (1783), которое было переведено на русский язык и издано в Москве в 1804 г. как «Путешествие г. Морица по Англии».
Шаликов называет Н. М. Карамзина «нашим Морицем», а не «нашим Стерном», считая, что «Письма русского путешественника» по своему характеру ближе «Путешествию немца по Англии», и в них нет той «чувствительности», какой отличалось «Сентиментальное путешествие» Л. Стерна. И хотя Карамзина величали «нашим Стерном» уже по выходе «Писем русского путешественника» (см., например: Приятное и полезное препровождение времени, 1794. Ч. II. С. 230), Шаликов как автор «чувствительного» «Путешествия по Малороссии» (1803) и «Другого путешествия по Малороссии» (1804) был с этим несогласен, видел «русского Стерна» в себе, а потому и уподоблял Карамзина другому известному европейскому «путешественнику» — Морицу.
3Державин, по-видимому, имел в виду «наблюдения» Шаликова-моралиста, что появлялись на страницах «Аглаи» («Эгоизм любви», «О стыде» и др.), и Шаликова-путешественника, чьи путевые очерки («Царицино», «Путешествие в Троицу», «Путешествие по Малороссии» и др.) печатались и в «Аглае», и в «Вестнике Европы» и выходили отдельными изданиями.
4Аглая. 1810. Ч. XII. Октябрь. С. 22-28.
5См.: Грот Я. К. Жизнь Державина. С. 646.

1 - 2 - 3 - 4


Г.Р. Державин (Н. Тончи)

Портрет Г.Р. Державина (В.Л. Боровиковский)

Марка «Екатерина II и ее сподвижники»




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Державин. Сайт поэта.